"дикая тварь из дикого леса"
Из серии "Любимые Герои"
Генри Лайон Олди "Герой должен быть один"
Тиресий
читать дальше
Генри Лайон Олди "Герой должен быть один"
Тиресий
читать дальше
Выйдя из дома Амфитриона, Тиресий неторопливо двинулся по улице, сжимая правой ладонью мускулистое плечо поводыря и легонько постукивая о дорогу концом посоха, зажатого в левой.
Он давно привык к своей слепоте, сжился с ней, даже полюбил в некоторой степени этот мрак, позволяющий спокойно рассуждать и делать
выводы; он иногда чувствовал себя чистым духом, по воле случая заключенным в горе жирной плоти - и поэтому зачастую бывал неопрятен и рассеян.
Единственное, к чему Тиресий никогда не мог привыкнуть - это к дару прозрения.
Предсказывать людям будущее, основываясь на обычном знании людских чаяний и стремлений, на умении складывать крохи обыденного в монолит понимания - о, это было для Тиресия несложно! Он слушал, запоминал, сопоставлял - и предсказывал, причем делал это не туманно и двусмысленно, подобно дельфийскому оракулу, а просто и однозначно, за что Тиресия любили правители... и, наверное, любили боги.
За это - любили.
Зато когда темная и ненавистная волна прозрения захлестывала его с головой, когда он тонул в будущем, захлебываясь его горькой мякотью, и потом его рвало остатками судьбы - тогда Тиресий зачастую сам не понимал смысла своих ответов, или понимал слишком поздно, что было мучительно.
Но в эти минуты он не мог молчать.
...Впрочем, сегодня он и сказать-то толком ничего не смог. Потому что уже на пороге, перед самым уходом, когда в спину что-то бормотал
старушечий голосок, Тиресия оглушил рокот той преисподней, которую Тиресий звал Тартаром, и рокот этот странным образом переплетался со звенящим гулом тех высей, которые Тиресий звал Олимпом... два голоса смешивались, закручивались спиралью, превращаясь в пурпурно- золотистый кокон (Тиресий не был слепым от рождения, и память его умела видеть), и там, вдвухцветной глубине, ворочалось двухтелое существо с одним детским лицом, излучая поток силы без конца и предела, дикой первозданной мощи вне добра и зла, вне разума и безумия, вне...
Тиресий остановился, крепко сжав плечо раба-поводыря и уставясь перед собой незрячими глазами.
В конце улицы, упирающейся в базар, приплясывал тощий и грязный оборванец в драной хламиде с капюшоном. В руках нищий держал двух дохлых змей, пугая ими прохожих, которые сторонились оборванца и ругались вполголоса. Наконец нищий умудрился засунуть одну змею в корзину какой-то женщины - причем сделал это настолько умело, что сама женщина ничего не заметила - после чего угомонился и подошел к Тиресию.
- У-тю-тю! - нищий вытянул губы трубочкой и сунул голову оставшейся змеи в лицо слепому, ловко увернувшись при этом от кулака раба-поводыря. - Угощайся старичок!
- Кого ты хочешь обмануть, Гермий? - тихо спросил Тиресий, жестом отпуская поводыря. - Меня, сына нимфы Харикло? Обманывай зрячих, Лукавый, лги закосневшим в зрячей слепоте!
- Зачем мне обманывать тебя, старичок? - рассмеялся нищий, гримасничая. - Ты и сам себя обманешь, без меня!
- А вот зачем, - Тиресий протянул руку и коснулся головы дохлой змеи.
- О-о, - почти сразу добавил слепец. - У тебя хорошая игрушка, Гермий-Киллений!Эти змеи дают человеку вдохнуть - а выдохнуть он уже не успевает... Я не удивлюсь, если узнаю, что эти замечательные змеи стали твоей игрушкой на половине их пути в дом Амфитриона! А дальше поползли уже совсем другие...
- Если узнаешь? - изумился нищий. - А разве ты не знаешь обо всем на свете, мудрый Тиресий?
- Нет, - спокойно ответил слепец. - Я не знаю обо всем на свете. Но и ты не всеведущ, Лукавый - и в этом мы равны. Когда я вернусь домой - я принесу тебе жертву. Прощай.
И двинулся по улице, ощупывая дорогу концом посоха. Вскоре его догнал раб, ожидавший в стороне, и привычно подставил плечо под ладонь Тиресия.
Нищий долго смотрел им вслед.
- Твою душу я отведу в Аид с особым почетом, - пробормотал он, швыряя дохлую змею в спину проходившему мимо ремесленнику. - Впрочем, не думаю, что это случится скоро...
И побежал прочь, спасаясь от разгневанного прохожего
.Он давно привык к своей слепоте, сжился с ней, даже полюбил в некоторой степени этот мрак, позволяющий спокойно рассуждать и делать
выводы; он иногда чувствовал себя чистым духом, по воле случая заключенным в горе жирной плоти - и поэтому зачастую бывал неопрятен и рассеян.
Единственное, к чему Тиресий никогда не мог привыкнуть - это к дару прозрения.
Предсказывать людям будущее, основываясь на обычном знании людских чаяний и стремлений, на умении складывать крохи обыденного в монолит понимания - о, это было для Тиресия несложно! Он слушал, запоминал, сопоставлял - и предсказывал, причем делал это не туманно и двусмысленно, подобно дельфийскому оракулу, а просто и однозначно, за что Тиресия любили правители... и, наверное, любили боги.
За это - любили.
Зато когда темная и ненавистная волна прозрения захлестывала его с головой, когда он тонул в будущем, захлебываясь его горькой мякотью, и потом его рвало остатками судьбы - тогда Тиресий зачастую сам не понимал смысла своих ответов, или понимал слишком поздно, что было мучительно.
Но в эти минуты он не мог молчать.
...Впрочем, сегодня он и сказать-то толком ничего не смог. Потому что уже на пороге, перед самым уходом, когда в спину что-то бормотал
старушечий голосок, Тиресия оглушил рокот той преисподней, которую Тиресий звал Тартаром, и рокот этот странным образом переплетался со звенящим гулом тех высей, которые Тиресий звал Олимпом... два голоса смешивались, закручивались спиралью, превращаясь в пурпурно- золотистый кокон (Тиресий не был слепым от рождения, и память его умела видеть), и там, вдвухцветной глубине, ворочалось двухтелое существо с одним детским лицом, излучая поток силы без конца и предела, дикой первозданной мощи вне добра и зла, вне разума и безумия, вне...
Тиресий остановился, крепко сжав плечо раба-поводыря и уставясь перед собой незрячими глазами.
В конце улицы, упирающейся в базар, приплясывал тощий и грязный оборванец в драной хламиде с капюшоном. В руках нищий держал двух дохлых змей, пугая ими прохожих, которые сторонились оборванца и ругались вполголоса. Наконец нищий умудрился засунуть одну змею в корзину какой-то женщины - причем сделал это настолько умело, что сама женщина ничего не заметила - после чего угомонился и подошел к Тиресию.
- У-тю-тю! - нищий вытянул губы трубочкой и сунул голову оставшейся змеи в лицо слепому, ловко увернувшись при этом от кулака раба-поводыря. - Угощайся старичок!
- Кого ты хочешь обмануть, Гермий? - тихо спросил Тиресий, жестом отпуская поводыря. - Меня, сына нимфы Харикло? Обманывай зрячих, Лукавый, лги закосневшим в зрячей слепоте!
- Зачем мне обманывать тебя, старичок? - рассмеялся нищий, гримасничая. - Ты и сам себя обманешь, без меня!
- А вот зачем, - Тиресий протянул руку и коснулся головы дохлой змеи.
- О-о, - почти сразу добавил слепец. - У тебя хорошая игрушка, Гермий-Киллений!Эти змеи дают человеку вдохнуть - а выдохнуть он уже не успевает... Я не удивлюсь, если узнаю, что эти замечательные змеи стали твоей игрушкой на половине их пути в дом Амфитриона! А дальше поползли уже совсем другие...
- Если узнаешь? - изумился нищий. - А разве ты не знаешь обо всем на свете, мудрый Тиресий?
- Нет, - спокойно ответил слепец. - Я не знаю обо всем на свете. Но и ты не всеведущ, Лукавый - и в этом мы равны. Когда я вернусь домой - я принесу тебе жертву. Прощай.
И двинулся по улице, ощупывая дорогу концом посоха. Вскоре его догнал раб, ожидавший в стороне, и привычно подставил плечо под ладонь Тиресия.
Нищий долго смотрел им вслед.
- Твою душу я отведу в Аид с особым почетом, - пробормотал он, швыряя дохлую змею в спину проходившему мимо ремесленнику. - Впрочем, не думаю, что это случится скоро...
И побежал прочь, спасаясь от разгневанного прохожего