Выйдя из дома Амфитриона, Тиресий неторопливо двинулся по улице, сжимая правой ладонью мускулистое плечо поводыря и легонько постукивая о дорогу концом посоха, зажатого в левой.
Он давно привык к своей слепоте, сжился с ней, даже полюбил в некоторой степени этот мрак, позволяющий спокойно рассуждать и делать
выводы; он иногда чувствовал себя чистым духом, по воле случая заключенным в горе жирной плоти - и поэтому зачастую бывал неопрятен и рассеян.
Единственное, к чему Тиресий никогда не мог привыкнуть - это к дару прозрения.
Предсказывать людям будущее, основываясь на обычном знании людских чаяний и стремлений, на умении складывать крохи обыденного в монолит понимания - о, это было для Тиресия несложно! Он слушал, запоминал, сопоставлял - и предсказывал, причем делал это не туманно и двусмысленно, подобно дельфийскому оракулу, а просто и однозначно, за что Тиресия любили правители... и, наверное, любили боги.
За это - любили.
Зато когда темная и ненавистная волна прозрения захлестывала его с головой, когда он тонул в будущем, захлебываясь его горькой мякотью, и потом его рвало остатками судьбы - тогда Тиресий зачастую сам не понимал смысла своих ответов, или понимал слишком поздно, что было мучительно.
Но в эти минуты он не мог молчать.
...Впрочем, сегодня он и сказать-то толком ничего не смог. Потому что уже на пороге, перед самым уходом, когда в спину что-то бормотал
старушечий голосок, Тиресия оглушил рокот той преисподней, которую Тиресий звал Тартаром, и рокот этот странным образом переплетался со звенящим гулом тех высей, которые Тиресий звал Олимпом... два голоса смешивались, закручивались спиралью, превращаясь в пурпурно- золотистый кокон (Тиресий не был слепым от рождения, и память его умела видеть), и там, вдвухцветной глубине, ворочалось двухтелое существо с одним детским лицом, излучая поток силы без конца и предела, дикой первозданной мощи вне добра и зла, вне разума и безумия, вне...
Тиресий остановился, крепко сжав плечо раба-поводыря и уставясь перед собой незрячими глазами.
В конце улицы, упирающейся в базар, приплясывал тощий и грязный оборванец в драной хламиде с капюшоном. В руках нищий держал двух дохлых змей, пугая ими прохожих, которые сторонились оборванца и ругались вполголоса. Наконец нищий умудрился засунуть одну змею в корзину какой-то женщины - причем сделал это настолько умело, что сама женщина ничего не заметила - после чего угомонился и подошел к Тиресию.
- У-тю-тю! - нищий вытянул губы трубочкой и сунул голову оставшейся змеи в лицо слепому, ловко увернувшись при этом от кулака раба-поводыря. - Угощайся старичок!
- Кого ты хочешь обмануть, Гермий? - тихо спросил Тиресий, жестом отпуская поводыря. - Меня, сына нимфы Харикло? Обманывай зрячих, Лукавый, лги закосневшим в зрячей слепоте!
- Зачем мне обманывать тебя, старичок? - рассмеялся нищий, гримасничая. - Ты и сам себя обманешь, без меня!
- А вот зачем, - Тиресий протянул руку и коснулся головы дохлой змеи.
- О-о, - почти сразу добавил слепец. - У тебя хорошая игрушка, Гермий-Киллений!Эти змеи дают человеку вдохнуть - а выдохнуть он уже не успевает... Я не удивлюсь, если узнаю, что эти замечательные змеи стали твоей игрушкой на половине их пути в дом Амфитриона! А дальше поползли уже совсем другие...
- Если узнаешь? - изумился нищий. - А разве ты не знаешь обо всем на свете, мудрый Тиресий?
- Нет, - спокойно ответил слепец. - Я не знаю обо всем на свете. Но и ты не всеведущ, Лукавый - и в этом мы равны. Когда я вернусь домой - я принесу тебе жертву. Прощай.
И двинулся по улице, ощупывая дорогу концом посоха. Вскоре его догнал раб, ожидавший в стороне, и привычно подставил плечо под ладонь Тиресия.
Нищий долго смотрел им вслед.
- Твою душу я отведу в Аид с особым почетом, - пробормотал он, швыряя дохлую змею в спину проходившему мимо ремесленнику. - Впрочем, не думаю, что это случится скоро...
И побежал прочь, спасаясь от разгневанного прохожего